САМблог

Может быть, его агрессия была еще связана и с тем, что проход был закрыт по случаю совершенно пафосно-напыщенному и даже немного противному- правящая партия, победившая на выборах с разгромным счетом, устроила дискотеку над трупами политических противников. И даже не это было самым противным. Противным было то, что музыка гремела на одной из центральных площадей. На той, на которой вряд ли кому-то из трупов-конкурентов даже в мечтах могло бы пригрезиться собрать своих сторонников. Нет, он ничего не имел против этой партии, так же, как не имел ничего против и против остальных. Погруженный в свои проблемы и заботы он был совершенно анархичен и считал, что любая власть – это неизбежное зло, с которым плохо, но и без которого – нельзя. Просто его с рождения воротило от чванства и напыщенности, от самонадеянной наглости.
Еще не остыв от вспышки непонятной злобы, он поднялся наверх в глупой надежде, что, может быть, не вся площадь перекрыта и что можно пробраться, все-таки, к цели…
С неба, в сумерках, моросил дождь вперемешку со снегом. Он был не на столько силен, чтобы под ним намокнуть, но достаточно сильным, чтобы капли скатывались по лицу, оставляя холодные следы.
Впереди стояли люди. Праздные зеваки, не попавшие на «праздник жизни». Далее – переносной забор и кордоны милиции. А уже за ними – ревела и радовалась чему-то своему толпа. Совсем вдалеке, со сцены, разукрашенной триколорами и цветными шарами, неслась музыка. Легкая попсовая музыка. До боли знакомая и не самая плохая. «Если хочешь остаться, останься просто так…» – пела «Дискотека Авария».
Он остановился. Поняв, что идти некуда и придется возвращаться назад, в переход, из любопытства решил немного посмотреть.
Звук был чистым и живым. Огромные мониторы по краям сцены  позволяли видеть поющих так, как будто бы ты стоял в первом ряду. Музыка гремела в ушах. Барабаны, многократно усиленные динамиками в человеческий рост выбивали ритм на какой-то сверхнизкой частоте так, что казалось, что сердце начинает подпрыгивать в такт этому ритму. В какой-то момент песня закончилась, и певцы, вытащив на сцену несколько зрительниц, стали развлекать толпу, пытаясь спеть следующую песню все вместе.
В рваную песню со сцены и из серой массы у сцены врывались первые аккорды музыки и, опять, барабанный бой. Он стоял и смотрел, сам не ощущая того, что к холодным каплям дождя, стекающим по лицу, странным образом стали примешиваться горячие капли слез. Это не были пьяные слезы умиления, он был трезв и совершенно адекватен. Но не было и рационального объяснения им. Он плакал, возможно, потому, что не был уже на столько молод, чтобы быть там, в толпе, и жить кратким мигом странного юного счастья. Возможно, потому, что вдруг с ужасом осознал, что ни разу в своей жизни не был ни на одном настоящем концерте, а может потому, что никак не может вырваться из огромного круга проблем и забот, которые наваливаются день ото дня все больше и больше, а выхода и конца им – не видно.
Но, скорее всего, что он просто осознал, что у него не было юности. Такой, как у этих шестнадцати- девятнадцати летних, которых он, тем не менее, считал потерянным поколением за их какую-то просто врожденную необразованность и не воспитанность. В какой-то миг просто пришло понимание, что не они, а он из этого «потерянного» поколения. Он родился в одной стране, закончил школу в другой, а бороться за жизнь ему пришлось в третьей. Вместо беззаботных студенческих лет – работа, пусть и приносящая радость, но лишающая самого главного – юности. Работа, работа, работа. Безысходность лемминга. Жизнь существа, живущего ради работы и работающего ради того, чтобы жить. Сквозь затмевающие сознание и глаза слезы ему хотелось верить только в одно, что все это, вся эта его глупая и бестолковая жизнь не зря… Не зря… Не зря…

Верить хотелось. Но сознание не приносило ни одного доказательства небеспочвенности этой веры… Он развернулся и побрел домой. В метро, в раздолбанной маршрутке, мозг тупо крутил по складам один и тот же вопрос «за-чем-за-чем-за-чем»…. И не находился ответ.
И было темно и страшно.
И только на пороге дома, вмиг, все как будто сняло рукой. Точнее двумя. Обнявшими с разбегу его за пояс и произнесшими: «ПАПА»…